Неточные совпадения
Автор скучно
рассказывал о любви Овидия и Коринны, Петрарки и Лауры, Данте и Беатриче, Бокаччио, Фиаметты; книга была наполнена прозаическими переводами элегий и сонетов.
— О нет, не написал, — засмеялся Иван, — и никогда в жизни я не сочинил даже двух стихов. Но я поэму эту выдумал и запомнил. С жаром выдумал. Ты будешь первый мой читатель, то есть слушатель. Зачем в самом деле
автору терять хоть единого слушателя, — усмехнулся Иван. —
Рассказывать или нет?
— До сих пор одна из них, —
рассказывал мне
автор дневника и очевидец, — она уж и тогда-то не молода была, теперь совсем старуха, я ей накладку каждое воскресенье делаю, — каждый раз в своем блудуаре со смехом про этот вечер говорит… «Да уж забыть пора», — как-то заметил я ей. «И што ты… Про хорошее лишний раз вспомнить приятно!»
Я
рассказываю тебе еще первую свою повесть, ты еще не приобрела себе суждения, одарен ли
автор художественным талантом (ведь у тебя так много писателей, которым ты присвоила художественный талант), моя подпись еще не заманила бы тебя, и я должен был забросить тебе удочку с приманкой эффектности.
Это был мой первый сахалинский знакомый, поэт,
автор обличительного стихотворения «СахалинО», которое начиналось так: «Скажи-ка, доктор, ведь недаром…» Потом он часто бывал у меня и гулял со мной по Александровску и его окрестностям,
рассказывая мне анекдоты или без конца читая стихи собственного сочинения.
И все эти Генриетты Лошади, Катьки Толстые, Лельки Хорьки и другие женщины, всегда наивные и глупые, часто трогательные и забавные, в большинстве случаев обманутые и исковерканные дети, разошлись в большом городе, рассосались в нем. Из них народился новый слой общества слой гулящих уличных проституток-одиночек. И об их жизни, такой же жалкой и нелепой, но окрашенной другими интересами и обычаями,
расскажет когда-нибудь
автор этой повести, которую он все-таки посвящает юношеству и матерям.
Как я сказал выше, в казанском обществе я не встречал ни одного известного писателя и был весьма огорчен, когда кто-то из товарищей, вернувшись из театра,
рассказывал, что видел ИА.Гончарова в креслах. Тогда
автор „Обломова“ (еще не появившегося в свет) возвращался из своего кругосветного путешествия через Сибирь, побывал на своей родине в Симбирске и останавливался на несколько дней в Казани.
Представили меня и старику Сушкову, дяде графини Ростопчиной, написавшему когда-то какую-то пьесу с заглавием вроде"Волшебный какаду". От него пахнуло на меня миром"Горя от ума". Но я отвел душу в беседе с М.С.Щепкиным, который мне как
автору никаких замечаний не делал, а больше говорил о таланте Позняковой и, узнав, что ту же роль в Петербурге будет играть Снеткова,
рассказал мне, как он ей давал советы насчет одной ее роли, кажется, в переводной польской комедийке"Прежде маменька".
В"Библиотеку"он явился после своей первой поездки за границу и много
рассказывал про Париж, порядки Второй империи и тогдашний полицейский режим. Дальше заметок и небольших статей он у нас не пошел и, по тогдашнему настроению, в очень либеральном тоне. Мне он тогда казался более стоящим интереса, и по истории русской словесности у него были уже порядочные познания. Он был уже
автором этюда о Веневитинове.
Как он переделывал пьесы, которые ему приносили начинающие или малоизвестные
авторы, он
рассказывал в печати. Из-за такого сотрудничества у него вышла история с Эмилем Жирарденом — из-за пьесы"Мученье женщины". Жирарден уличил его в слишком широком присвоении себе его добра. Он не пренебрегал — как и его соперник Сарду — ничьим чужим добром, когда видел, что из идеи или сильных положений можно что-нибудь создать ценное. Но его театр все-таки состоял из вещей, им самим задуманных и написанных целиком.
Воспоминания о Гоголе были темой моих первых разговоров с графиней. Она задолго до его смерти была близка с ним, состояла с ним в переписке и много нам
рассказывала из разных полос жизни
автора"Мертвых душ".
Это была русская женщина, поэтически восполняющая прелестные типы женщин Бертольда Ауэрбаха. Она не была второю Женни, и здесь не место говорить о ней много; но
автор, находясь под неотразимым влиянием этого типа, будет очень жалеть, если у него не достанет сил и уменья когда-нибудь в другом месте
рассказать, что за лицо была Марья Михайловна Райнер, и напомнить ею один из наших улетающих и всеми позабываемых женских типов.
Не для услады своей и читателя
рассказывает все это
автор, но по правдивости бытописателя, ибо картина человеческой жизни представляет не одни благоухающие сердечной чистотой светлые образы, а большею частию она кишит фигурами непривлекательными и отталкивающими, и в то же время кто станет отрицать, что на каждом
авторе лежит неотклонимая обязанность напрягать все усилия, чтобы открыть и в неприглядной группе людей некоторые, по выражению Егора Егорыча, изящные душевные качества, каковые, например, действительно и таились в его племяннике?
— Se non e vero, e ben trovato [Если это и неверно, то хорошо придумано (итал.).], — подхватила Мари, — про цензоров опять что
рассказывают, поверить невозможно: один из них, например, у одного
автора, у которого татарин говорит: «клянусь моим пророком!» — переменил и поставил: «клянусь моим лжепророком!», и вышло, татарин говорит, что он клянется лжепророком!
— Ну, ну, не
рассказывай! Изволь-ка мне лучше прочесть: мне приятнее от
автора узнать, как и что было, — перебивал Петр Михайлыч, и Настенька не
рассказывала.
Неизвестный
автор краткой исторической записки: Historie de la révolte de Pougatschef [История восстания Пугачева (франц.).] —
рассказывает смерть Харлова следующим образом...
Вспомните одно, что ведь эту историю
рассказывал нам Светозар Владенович, а его рассказы, при несомненной правдивости их
автора, сплошь и рядом бывают подбиты… ветром.
Она могла бы быть названа большим достоинством, если бы была совершенно выдержана, то есть если бы
автор отказался уже решительно от всяких рассуждений и взглядов,
рассказывая одни только факты.
Если
автор не намерен входить в рассмотрение народной жизни,
рассказывая дела своего героя; если он хочет представить исторического деятеля одного на первом плане, а все остальное считает только принадлежностями второстепенными, аксессуарами, существенно не нужными; в таком случае он может составить хорошую биографию своего героя, но никак не историю.
Эти же люди
рассказывали автору «Записок», что преступник поведения был совершенно беспутного, ввязался в долги и убил своего отца, жаждая после него наследства.
(Прим.
автора.)] сверх рубашки косоворотки, в туфлях на босую ногу; подле него пряла на самопрялке козий пух Арина Васильевна и старательно выводила тонкие длинные нити, потому что затеяла выткать из них домашнее сукно на платье своему сыночку, так чтоб оно было ему и легко, и тепло, и покойно; у окошка сидела Танюша и читала какую-то книжку; гостившая в Багрове Елизавета Степановна присела подле отца на кровати и
рассказывала ему про свое трудное житье, про службу мужа, про свое скудное хозяйство и недостатки.
О господи! положи на уста мои хранение. Когда-нибудь, если удастся,
расскажу все, что я про них слышал от девяностолетнего старца, [От него ж узнал я историю молдаванской княжны Лелемико. (Примеч.
автора.)] которому тайны их жизни были известны, как его собственная спальня. А теперь станет ли меня управиться и с настоящим рассказом!
Больная лежала и смотрела на них, иногда слушая, иногда далеко летая от того, о чем
рассказывал автор.
Мало того — в порыве патриотического усердия г. Жеребцов наговорил о любезном отечестве немало таких вещей, которые — совершенно незаслуженно, — бросают на любезное отечество не совсем хорошую тень, хотя
автор,
рассказывая все эти вещи, имел в виду единственно превознесение означенного любезного отечества.
Рассказывали, что самого задорного свистуна полиция арестовала; в этом тогда все увидали протест молодежи против бонапартизма, так как
авторы считались под покровительством императорского двора.
Сам
автор подсмеивается над этим мнением,
рассказывая о том, как он приписывал своим статьям всеобщее исправление нравов, замеченное им со времени появления «Собеседника», и как среди этих мечтаний нашел вдруг свои «Были» употребленными на папильотки и на обертку фруктов у разносчика.
Поражения, претерпенные от половцев, оправдываются большею частью тем, что мы не могли противиться превосходному множеству.
Рассказывая о вероломном убийстве Китана и Итларя половецких (1095),
автор говорит о том, что Владимир Мономах сначала противился этому, но не упоминает ничего о том, что он наконец на это согласился. О походе 1095 года, когда Святополк купил мир у половцев, сказано в «Записках», что Святополк пошел на них с войском, а они, «уведав о приходе великого князя, не мешкав, ушли».
Мало того: она
расскажет вам, где и в каких обстоятельствах писано такое-то произведение, она откроет вам где-нибудь надпись: село такое-то, месяц такой-то, или обстоятельно, посредством множества хитрых соображений, докажетг что это стихотворение, вероятно, писано было уже после того времени, как
автор переехал с Мойки в Галерную улицу, но еще прежде, нежели он купил собственный дом.
Так, говоря о Владимире,
автор «Записок»
рассказывает всю историю ссоры его с братьями так искусно, что все три князя остаются совершенно правыми, а вина вся падает на Свенельда и Блуда (в «Записках» — Блюд), которые и не остаются без наказания.
Один старик
рассказывает Нарсиму-путешественнику о своей жизни и сообщает ему свои понятия, которые Нарсиму и самому
автору кажутся совершеннейшими.
Автор заезжает к соседу своему Аггею и застает у него какого-то капрала, которому сосед
рассказывает, что он, капрал, — законный и правильный наследник пятидесяти душ крестьян; но, прибавил он, «понеже ты человек неимущий и не знающий законов, то я, сжаляся на твое состояние, соглашаюсь у тебя купить сие имение, и ежели ты дашь мне на оное купчую, то сначала даю тебе 50 рублей, а ежели выхлопочу дело, то еще 100 прибавлю.
Затем он высморкался, откашлялся и
рассказал нам следующее. [По обстоятельствам осталось неоконченным. — Замечание
автора. (Прим. М. Е. Салтыкова-Щедрина.)]
Возьмите, например, хоть самый прием
автора: историю любви и страданий Наташи с Алешей
рассказывает нам человек, сам страстно в нее влюбленный и решившийся пожертвовать собою для ее счастья.
[При составлении этой статьи я основывался, особенно до 1815 года, на записке, сообщенной мне братом покойного, Маркелом Николаевичем Загоскиным. С 1826 г., живя постоянно в Москве и находясь в самых близких отношениях с
автором «Юрия Милославского», я уже
рассказываю то, что видел и слышал сам; разные документы и письма были доставлены мне сыном Загоскина, С. М. Загоскиным.]
По-видимому, смирный и богобоязливый Кузьма Петрович лицо совсем не поэтическое, и его-то бесцветную жизнь и невидную долю
рассказал нам
автор — от детства до старости.
Про эту преобладающую черту его натуры и воспитания мне много
рассказывал автор «Тарантаса», граф В. А. Соллогуб, еще в последние годы моего учения в Дерпте.
Рассказывая эту историю, Пушкин, как бы с намерением кольнуть Радищева, замечает, что «
автор «Путешествия» вспомнил старину и в проекте, представленном начальству, предался своим прежним мечтаниям».